Violazione - Carlos Suchowolski Kohn

Texto en español en Una botella llena de Luciérnagas: "Usurpación"

Traducido al italiano por Stefano Valente.

Decisero di riunirsi per festeggiare, ma non incontrarono né una radura della foresta né una sola discoteca dove poterlo fare. Ormai, come si suol dire, lì non c’era più posto neanche per un’anima. I vivi –questo era intollerabile!– travestiti da morti e da fantasmi, erano arrivati prima a fare festa, approfittando che ancora rimaneva un po’ di quella luce disgustosa della fine del giorno che, ovviamente, loro erano in grado di tollerare. Si trattava di una violazione inaccettabile che, dopo decenni di pace e di tranquillità, avrebbe ridestato cupi tamburi di guerra.

 Publicado en italiano en Il Sogno del Miniutauro.

Carlos Suchowolski

 

La casa - Carlos Suchowolski

Texto en español en Una botella llena de luciérnagas: "La casa"

Traducido al italiano por Stefano Valente

 

Indietreggiai di spalle mentre fissavo la facciata con precisione maniacale. Osservandola attraverso l’obiettivo, l’angoscia andava sostituendosi alla rabbia che mi aveva spinto a uscire al suono dei colpi e dei sussulti delle pareti. Mi rifiutavo di capire perché si fosse comportata come in preda all’ubriachezza, facendo sì che i miei sensi passassero il punto di rottura, e allora feci per tornare indietro, anche se avrebbe voluto dire rinnegare la mia dignità, accettando (con le prevedibili conseguenze) la sottomissione incondizionata; elemosinare d’essere accolto persino come schiavo, prometterle ciò che… ciò che avrebbe finito per lasciarmi senza neanche un pugno di mosche, come altre volte mi era già successo. Con un colpo di coda, un’ondata di rabbia residua mi aggredì, e mi obbligò a stringere i denti mentre premevo involontariamente l’otturatore, immortalando, come si suol dire, la facciata. E in quel momento riuscii a vedere quanto succedeva: si stava disfacendo, là, dietro!... da dietro, dal fondo…! Stava svanendo al tempo stesso in cui cadeva a pezzi!
Finalmente compresi ogni cosa… Come ero potuto essere tanto cieco e stupido…! Avevo barato così da abbandonarla e da sopravviverle…! Avevo messo in scena un’assurda pantomima per non vedere… l’orrore, e risparmiarmi la caduta! Lei sapeva che non l’avrei lasciata volentieri, che avrei preferito morire insieme a lei, abbracciato dalle sue pareti, schiacciato sotto le sue macerie… Desiderai odiarla ancora… ma non ci riuscii… E mentre lei scompariva, sola, abbandonata, pezzo dopo pezzo… il tetto, la facciata, il giardino… in ultimo il cancello…, io restavo là davanti, preservato dalla rovina senza averlo desiderato. La macchina fotografica mi tremava tra le mani con la foto dentro, ancora non svelata, fragile ed effimera, come tutto, rifiutandosi, come me, nella sua debolezza, di ammetterlo.

Carlos Suchowolski

 

Publicado en italiano en Il Sogno del Minotauro

Violazione - Carlos Suchowolski

 

Texto en español en Una botella llena de luciérnagas: "Usurpación"

Traducido al italiano por Stefano Valente

Decisero di riunirsi per festeggiare, ma non incontrarono né una radura della foresta né una sola discoteca dove poterlo fare. Ormai, come si suol dire, lì non c’era più posto neanche per un’anima. I vivi – questo era intollerabile! – travestiti da morti e da fantasmi, erano arrivati prima a fare festa, approfittando che ancora rimaneva un po’ di quella luce disgustosa della fine del giorno che, ovviamente, loro erano in grado di tollerare. Si trattava di una violazione inaccettabile che, dopo decenni di pace e di tranquillità, avrebbe ridestato cupi tamburi di guerra.

Carlos Suchowolski

Publicado en italiano en Il Sogno del Minotauro 

Человек, который научился нарушать гармонию Вселенной - Carlos Suchowolski

Texto en español en Una botella llena de Luciérnagas: "El hombre que aprendió a alterar la armonía del Universo"

Traducido al ruso

В течение длительного времени Греция была самым гармоничным местом из всей Вселенной. Я не променял бы его ни на что в мире, ни даже на те райские места, предсказанные оракулами или отраженные в воде священных источников. По мне так, будущее могло сохраниться будущим навсегда, эти причалы и белые яхты, которое оно обещало, и полуобнаженные женщины, которые загорали бы на пляжах, и роскошные отели, и казино, и кабриолеты, и тысячи разных электроприборов по сниженным и ещё раз сниженным ценам. Прогнозы, все, которые по какой-то причине уже не смогут исполнится. В конечном счёте моя персидская рабыня, которая предпочитала видеть будущее на дне чайной чашки, была бы права, когда говорила, что всякое будущее возможно, но ни одно не может быть гарантировано! Я его вижу сейчас, хотя мы никогда не сможем его себе представить, никто: ни один из нас, ни один ясновидящий раб, потому что в один прекрасный день не останется места ни для какого будущего, я настаиваю: ни для какого будущего. Я его вижу сейчас и постараюсь объяснить, как мы дошли до этой катастрофы, до того как глаза мои сомкнутся навсегда, до того, как исчезнет всё человеческое здравомыслие, до того, как я превращусь в единый атом или просто в пустоту, то, что находится сейчас и полностью в руках Гиппаса, который когда-то, в хорошие времена, был моим другом.

Всё началось тем вечером, когда Гиппас проиграл в кости уже в который раз и должен был отдать даже свою тунику. Многие теряли всё, и не один раз, но смогли начать всё сначала. И я подумал, что Гиппас тоже смог бы сделать это, нанявшись в дом Демокрита, владельца лавки, чтобы ухаживать за его тканями, портьерами, коврами, продуктами, которые Демокит привозил с Востока (бизнес реально рискованный). Но я мговенно определил, что Гиппас не извлёк ни единого урока из допущенных им ошибок, особенно его неспособность принять то, что он уже не являлся аристократом, как раньше. И, как он сам рассказывал всем вокруг, он просыпался поздно изо дня в день, проводил ночи при свечах, мечтая; засыпал на коврах своего хозяина и не прекращал размышлять в погребе (и это был не только вопрос ностальгии), где коммерсант хранил свои наиболее ценные богатства.

Гиппас и мне рассказывал про это, хотя при этом мне не было смешно, как всем остальным его слушателям, я не почитал его глупостей и не считал похвальными его сумасбродства. Я видел перед собой очень ясно ту историю, рассказанную мне моей персидской рабыней, той самой предсказательницей по чаевой гуще, историю того времени, в котором она ему принадлежала, не за долго до того, как я купил её в одной из тех возможностей, предложенных мне Гиппасом, когда он проиграл всё своё имущество. Только ему могла прийти в голову та безумная идея, на счастье, непонятно откуда свалившееся, для его рабынь и рабов, пригласить их же, говорящих инструментов, восстать против него самого. Чего не сделал бы даже полный дурак!

Благодаря моей природной интуиции, я сомневался в Гиппасе и, поэтому меня не удивил тот его загадочный вопрос, заданный мне однажды: «Знаешь, сколько богатства хранится в мире тысячью дорогими способами?» и ни то, что он, без единого сомнения, меняя тему разговора, добавлял очень гордо: «О, друг мой, ночь за ночью я всё больше начинаю понимать моего учителя по философии!», и ни даже то, что, спрашивая его в свою очередь, кого он имел в виду, он произносил имя его работадателя, коммерсанта. Как можно было усомниться перед теми очевидными противоречиями в том, что он абсолютно сумасшедший? Без сомнений его банкротство свело его с ума, что так же не противоречило моей идее о его скрытом вялотекущем слабоумии, проснувшимся только на время. Кому ещё, если он не сумасшедший , могло прийти в голову изучать философию, когда главное – это выживание. Я ему, конечно, хотел втолковать это, но всё было бесполезно. Это приводило к ещё худшему, он начинал рассказывать мне о золотых монетах и драгоценных камнях, красных и синих и другого цвета, о том что они принадлежали какому-то Али-Баба, одному из друзей владельца лавки, о чём я смог догадаться. И прерываясь, когда я просил у него доказательств того, о чем он повествовал, он смотрел на меня очень внимательно и, хватая меня за грудки, произносил: «Это не так важно, есть только атомы и пустота!» Он был сумасшедшим, в этом не было никакого сомнения.

С каждым днём я находил его ещё хуже, заслуживающим с каждым разом ещё меньшего доверия, поддерживающим мысль о том, что знание (а не работа!) может вернуть ему его богатство, которое он потерял.

Сейчас я сожалею о моём эгоизме и о том, что единственное, что мне пришло в голову, было – держать дистанцию из-за логического страха того, что в случае, когда он потерял бы работу, не способный заработать ни то малое количество денег, чтобы смочь пригласить и угостить своих друзей, тех, которые всегда смеялись над его болезненными мыслями, он явился бы ко мне просить приюта, крыши над головой, еды, времени, и эта перспектива меня ужасно пугала. О, я должен был подумать о более опасных последствиях и предпринять что-то радикальное!

Я вспоминаю до сих пор тот вечер, когда я вышел из театра очень довольный просмотром одой замечательной комедии, и встретил там его, стоящего у стены, расковыривая её и прощупывая известку между камнями. Моей немедленной мыслью было покинуть то место, развернуться и идти в другую сторону, удалиться до того, как он меня заметит, но увидев его таким погружённым в себя, я решил пройти рядом с ним, чтобы узнать, что его так увлекло. Таким образом я смог рассмотреть, что он играл с камнем, изящно касаясь подушечками пальцев огромных блоков, может быть воображая себе, что всё это - огромный драгоценный камень или часть фантастической золотой стены Али-Баба, представляя, кто бы мог подумать, что та целая стена и была сокровищем. Я сам чуть не поверил в эту катастрофическую иллюзию! Но смог среагировать и быстро удалился.

Он пришел навестить меня через несколько дней, рано утром, с таким лицом, как будто он совсем не спал. «Представь себе,- сказал он,- это именно то, чего я боялся!» И я уже был готов высказать ему всё, что я о нём думал, что я не мог ничего сделать, что, если он не может помочь сам себе, как же он думает, что… и что его случай совершенно потерянный… , когда вдруг, не успев я сказать ни слова, он начал протягивать ко мне свои дрожащие руки, тяжело дыша. Солнце светило прямо мне в лицо, поэтому я не понял, откуда появились отблески света в его открытых ладонях, и от любопытства приблизился к нему. «И эти золотые монеты? Невероятно!» - сказал я сам себе. «Человек был так добр к тебе, что, не смотря на твое поведение, отдал тебе эти монеты для того, чтобы ты его оставил в покое». «Э! -воскликнул он, как будто не понимая моих слов, - Эти деньги – первый результат моих умений, которые я приобрел, старательно учась. Я превзошел моего маэстро , и это я оставил его! Позволь объяснить тебе всё».

Я снова попытался уклониться, забыть о нем, проигнорировать его. Мне было всё равно, обокрал ли он бедного коммерсанта и стал ли богатым или скрылся бы, направляясь к варварским землям со своим смешным сокровищем. Я повернулся к моему дому с более, чем ясным намерением. Но это не являлось самым худшим; самое худшее было то,что после того, как он мне показал, что не был сумасшедшим, не врал, не мошенничал, не выдумывал, после того, как он заставил меня увидеть, что он научился делать вещи, которые других удивили бы, но у меня вызывали только отвращение, самым худшим было дать ему время, не действовать мгновенно, не задержать его сразу любым способом. Потому что опоздав немного, было бы поздно.

Гиппас начал сначала, со дня последней ставки, в самый ключевой день для него, в который он познакомился с Демокритом. Вышло так, что он тоже был странным типом, но Гиппасу, как он сам это признавал, уже нечего было терять. Коммерсант предложил ему ухаживать за его товарами, но это не было тем, что его более всего интересовало, ему нужен был хороший последователь, которого можно было бы научить, так как больше никто не придавал важного значения его мыслям и словам. «И Демокрит, - продолжил Гиппас, - выдвигал идею о том, что мир – очень прост, не смотря на его внешние признаки, на его всевозможные формы с разных точек зрения. И что, в конце концов, он состоит только из атомов и пустоты. «Я помню тот день, в который ты мне сообщил это», - перебил я его, демонстрируя мою заинтересованность, которой я сам удивлялся, на что он мне ответил: «Но я не мог остаться с этим постулатом и решил продолжать исследование».

Пока он детально описывал каждый свой шаг в этом направлении, я присел понаблюдать за ним и в некоторые моменты не мог удержать себя, чтобы не погрузиться в свои собственные размышления. Мне совсем не показалось странным, что какой-то коммерсант думал таким образом; он, привыкший извлекать из всего выгоду, менять одну вещь на любую другую, являлись ли причиной того вид, вес или текстура, пока одно из этих качеств не показалось бы ему наиболее полезным или привлекательным. «Софистика, - сказал я сам себе, - которая только может привести к одинаковости и заблуждению. «Сладкое – это сладкое, горькое – это горькое…» Хотя я не верил, что мои суждения опередят события, произосшедшие позже, которые никто не смог бы себе даже вообразить. В какой-то момент его рассказ снова привлёк моё внимание, когда Гиппас заключил: «Но, в конце коцов, есть только атомы и пустота. И это может означать только одну вещь, что эту пустоту можно удалить из одного места и добавить в другое. Тебе так не кажется? И это то, что я наконец научился делать».

Я посмотрел на него рассеянно. И не смог не задать ему вопроса, как.

«Разве не собственное тело является тем, что ближе всего к воле? Оно не послушно нашему разуму, когда он хочет достичь чего-то, и таким образом начинает действовать, встаёт на ноги, разбегается, создает колесницу, запрягает в неё лошадь и хлещет её кнутом. И это срабатывает, я тебя уверяю». И изложил свою систему, которая графически состояла из опоры пальцев одной руки (почему не одной ноги или носа с той же эффективностью?), образуя один пучок над, например, сундуком, концентрируя затем свою волю над атомами собственных пальцев и постепенно разъединяя их на одинаковом расстоянии, в той манере, что они начинали раздуваться, то есть наполняться пустотой, которая до того момента гармонически составляла часть материала сундука. Опухоль, по мере её роста, как он мне объяснил с усердием, ускоряла процесс. Наконец , в сундуке образовалось отверстие, такое огромное, насколько пожелала его воля, дыра, в которую он смог погрузить свободную руку, чтобы достать всё то, что прятал в себе ларец, как, например, золотые монеты, которые несколько мгновений назад смогли привлечь моё внимаие. «Атомы и пустота», - повторил он без малейшего угрызения совести.

Я должен был сдаться очевидности, потому что всё это я видел своими глазами. Он выбрал одно из моих деревьев и попросил у меня разрешения, которое получил. Что ещё я мог сделать, отказаться, отвернуться, проигнорировать ту опасность, которую он нёс в себе? О, как противно было смотреть, как его пальцы, опёршись о дерево, раздулись до формы пяти огромных баклажан, пока ствол не сморщился, как изюм или, как смятый кусок бумаги, внутри которого действовали невидимые центростремительные силы. Но на этом ничего не закончилось, потому что он, вдруг остановившись, оторвал пальцы от бедного скрученного дерева , чтобы перенести их на одну из моих прекрасных каменных скамеек, которая вдруг начала раздуваться в то время, как его пальцы постепенно возвращались к их нормальному размеру, раздуваться до такой степени, что через какое-то мгновение начала подниматься. Он вкладывал во внутрь камня пустоту, которую брал из дерева! Он превратил мою каменную скамью во что-то типа птицы или кометы, и она поднялась так высоко, что потерялась в небе. В какой-то миг мне показалось­, что мои ноги меня не держат, и что часть их внутренней пустоты стала запачканной моим демоническим бывшим другом. Эта мысль привела меня в негодование, и я, не сдержав себя, закричал ему неистово, чувствуя иногда, что мне не хватает дыхания: «Уходи, исчезни из моей жизни! В…вор, вор несчастный!» Но, по-видимому, мои слова не запугали его, и изобразив такую насмешливую улыбку, которую я ещё никогда не видел, сделал несколько шагов назад. «Проклятый! - подумал я, кусая свои губы, - Совсем скоро ты услышишь новости от Зевса, когда он увидит мою скамью, рассекающую его облака!» «Есть только атомы и пустота!» - произнёс он снова, как будто, отвечая мне, чтобы потом повернуться ко мне спиной и покинуть мой дом прыжками Фавна, сначала на одной ноге, а потом на другой, иногда опираясь руками в стены, как если бы это были просто передние ноги, хохоча, что у любого вызвало бы жалость, но только не во мне, я уже начинал ненавидеть его.

Только атомы и пустота? Пустоту я ощущал уже внутри себя. Потому что всё это могло пройти за забавное доказательство в действии, которое должно было повториться на публике, под шатром в цирке (включая бродячий, который до сих пор не был испробован на этих землях, и который смог бы стать очень желательным и полезным, в смысле приносящим выгоду). Но это было не так, и я был первым, кто заметил, что всё это скрывало за собой угрозу.

Поэтому я и не остался там, наблюдая за ним, удалявшимся, слыша его смех, пока он не прекратился на определенной дистанции, забывая снова о нем и о его сумасшедствии. Но не в этот раз, и не думая более, я последовал за ним рысью, как какой-то дурак, подражая ритму его прыжков. Поднимался и спускался, спускался и поднимался вместе с ним, пока не потерял представление о времени и о дистанции, пока я вдруг не оказался на самой вершине горы, где потерял его из вида. Сонце падало на её пик с высоты и проникало в лес, в который меня вела моя интуиция. Там свет солнца, фильтруясь между ветками, усиливал магический характер обстоятельств, и в меня снова вселился страх.

В это мговение я случайно наткнулся на следы Гиппаса, безошибочные знаки того, что он там проходил. Первые из них были достаточно сомнительными, одни лишь дупла в стволах, норки маленьких лесных обитателей и логова в земле. Но уже дальше, с другой стороны леса я смог удостовериться, что двигался в правильном направлении. Передо мной открывался большой луг, и издалека в мою сторону направлялось очень любопытное стадо овец. Они не бежали, проворно перебирая своими короткими ножками, а как бы перекатывались, некоторые даже отскакивали от земли, толстые до изнеможения и, не смотря на это, лёгкие, как пушинки, явно наполненные пустотой, легко подталкиваемые ветром. А также я увидел человека, приближающегося ко мне. Он шёл медленно, качаясь, слабый, как будто в течение длительного времени держал пост. Это был не Гиппас, которого я хотел и в то же время не хотел встретить снова. У человека был совершенно потерянный взгляд и сквозная дыра в одном боку.

«Ищешь своё стадо, правда?» - спросил я его, догадавшись, что это был пастух.

Его глаза, казалось, ищут источник моего голоса в совсем другом месте, не там откуда он происходил, он совершенно не видел меня, хотя я находился прямо перед ним. Он переводил взгляд ни с того, ни с сего, то вверх, то вниз, то в одну сторону, то в другую, при этом голова его наклонялась так, как если бы она весила больше, чем нужно, и он уже не мог её удерживать. Я не понял, качал ли он головой в знак согласия или, наоборот, но я любезно указал ему на лес, в кронах деревьев которого потерялись или застряли его животные. Сейчас он должен будет собрать их, должен будет научиться этому занятию, подумал я с болью в душе. В этом и заключалась его опасность, в этих его играх, Гиппас угрожал не только форме нашего мира, но и жизни всего того, что существует на земле. Как можно было покончить таким способом и одним движением с жизнью этого кроткого старика, которому его возраст не позволял уже начать всё сначала, забыть всё то, чему он научился, и быть готовым приобрести новую профессию. Что было бы со мной, если бы Гиппас превратил всех моих рабов (не будем говорить о всех моих рабынях) в вздувшихся поплавков, не способных даже накрыть на стол к ужину (и снабжать меня удовольствием в постели)? Вой, который вызывался ветром, проходя через сквозное отверстие тела бывшего пастуха, перенёс меня в немедленную реальность. Оставив позади этого беднягу, я перепрыгнул через поле за Гиппасом. Немного погодя, я заметил маленькую деревню, где, казалось, пахнет гостеприимством. Я должен был восстановить силы и всё обдумать. По мере того, как я приближался к тому месту, мой пыл по немногу стихал. Да, самой худшей с моей стороны могла быть только спешка. Я снова и снова вспоминал тот воющий звук ветра, и от того, что это повторялось в моей голове столько раз, я научился понимать то, что он произносил: «мооооо яяяяяя ддддуууууууушшшшааааааа мооооооооояяяяядддуууууушш…», конечно, душа, очевидно, им потерянная.

Дыры в стенах и в земле уже не привлекали настолько моего внимания. И я не считал это достаточной причиной для исчезновения всех жителей. Откровенно говоря, я боялся за их жизни. Я не мог себе представить, что трюки Гиппаса смогли бы заставить людей и животных, покинуть то место. Я входил в заброшенные дома, вздутая мебель которых была приклеена к потолку, домашние животные, уменьшенные в размере спереди, посредине и сзади, без малейшего чувства эстетики, ползущие, превозмогая себя и издавая странные свистящие звуки из всего, что возможно. Особенно жалко мне стало одну белую лошадь, огромная голова которой еле держалась на тощем теле с худыми ногами. В одном переулке у меня вдуг перехватило дыхание. Я вдохнул с силой, но мне не удалось ничего вместить в мои лёгкие. Охваченный паникой, я сделал несколько шагов назад и удостоверился, что в том месте я мог дышать. Я снова попытался сделать это два или три раза, потому что не мог поверить самому себе. Непостижимо! Гиппас сделал дыру даже в воздухе, дыру, наполненную пустотой. В этот момент новая струя бешенства наполнила мои лёгкие. Я поднял взгляд в небо с намерением сформулировать молитву, но новое видение заставило меня раскрыть рот от изумления: там над деревней парил, подобно чудовищной хищной птице, Гиппас, окруженный жителями и жительницами деревни, танцующими, умирая от страха, сплетенными, больше из-за него же, чем из-за существования хореографии. «Гиппас! - крикнул я, узнав его, - Спускайся немедленно и дай спуститься этим бедным людям, которые не сделали тебе ничего плохого!»

В ответ, он, безрассудный, снова стал подло играть со своим собственным телом, а также телами местных жителей. Часть их тел была вздута пустотой, перемещенной от животных и предметов, и тоже самое было проделано с их животами, головами и грудью, это и было тем, что держало их в воздухе. Он дирижировал танцем с небес. Когда кто-то, включая его самого, поднимался слишком высоко, он перемещал часть его пустоты в облака или в тот же воздух, наполняя его дырами, будь он проклят, невидимыми и невдыхаемыми, разбросанными по небу, вредя собственным танцорам, птицам, которые пролетали мимо, и, без сомнения, богам. Если они снижались больше желаемого, он делал обратное, восстанавливал разбросанную пустоту, если встречал её поблизости, доставая её из воздуха или облаков и провоцируя этим образование опасных шариков, белых или серых, похожих на крупные частички льда или града, падающего на землю, пробивая всё на своем пути.

«Эй, Гиппас! - закричал я, - Хватит сходить с ума, спускайся! Вернись в своё нормальное состояние! Оставь всех в покое!»

«О!» - воскликнул он не исполнив, конечно того, что я просил, - Это очень забавно! Здесь можно танцевать намного лучше, чем на твердой земле. И гулять и думать с большей ясностью. Знаешь, я думаю, что я нарушу гармонию мира. Может станет веселее, когда всё будет наоборот. Может…»

И тут у меня вырвался крик, такой слабый, что не знаю, услышал ли он его. Смелость и бешенство в тот момент превышали моё здравомыслие.

- «Ты, всё-таки, заставишь меня объявить тебе войну!»

- «Войну? Какая замечательная идея! Это будет очень занятно! - воскликнул он, - Это будет атомная война!»

Прибегнуть к помощи Демокрита? Но это было бесполезно, он был в большей степени ученым, чем коммерсантом и этим разочаровывал меня. Его не волновало ни в малейшей степени, как расположились бы атомы и пустота в дальнейшем: «Во всяком случае это просто вопрос адаптации, изучения другого мира». Он даже не побеспокоился о краже своих монет. По этому поводу только сказал: «Ба!»

По прошествии лет ситуация стала ухудшаться. Гиппас окружил себя учениками, которые, постигнув его науку, мгновенно разъезжались по всему свету, опустошая одни вещи и наполняя другие, добиваясь того, что многие из них (включая даже некоторые континенты) погружались навсегда на дно морей или в недры земли, а другие исчезали в небесах.

В то самое время колличество моих солдат тоже приумножалось. Да, нам стоило больших усилий принять варваров, темнокожих людей с юга и слишком белых с севера с грубыми манерами и неспособностью мыслить логически, но они были прекрасными всадниками и хорошими пехотинцами и не боялись ни смерти, ни дыр. Мы должны были принять их в свои ряды, потому что с каждым разом нас становилось всё меньше. А также должны были освободить, в определённой степени, рабов или хотя бы пообещать им свободу, как вознаграждение за их отвагу, очевидно, нужно сказать, что их явное суеверие и боязнь потерять душу, не были достаточной мотивацией, чтобы победить демонов. Я понял, что риск был огромным, так или иначе, мы могли бы потерять всё, но ничто, мне казалось, не было сравнимо с миром, который пророчил нам Гиппас, вообще ничто, или только это «ничто» могло бы быть сравнимо с пустотой.

Таким образом мы добились того, что многие города держались героически, и, что некоторые последователи Гиппаса могли бы быть избитыми до смерти, пользуясь моментом, пока они спали, из-за нехватки опыта у новичков и их неосторожности, приводившие к потери пустоты или к пополнению колличества атомов. Но были исключения, встречавшиеся не часто. Если мы их хватали и запирали, они убегали без малейшей трудности, делая дыры в толстых стенах и ослабляя кандалы. Пытаться забросать их камнями, похоронить их под дождём из камней (обычная практика в некоторых западных странах, которую мы тоже скоро освоим) или подвесить их за шею, были напрасными действиями. От их контакта камни вздувались и взлетали, веревки превращались в хаос тончайших нитей, похожий на паутину. Однажды один из учеников Гиппаса вдруг возник, огромный из груды камней, которая в один момент превратилась в песочную насыпь. И наоборот, многие из наших не смогли во время покинуть эти пустотные сферы, в которых оказывались, вдруг, охваченными, как только демонстрировали свои воинственные намерения.

Каждый раз всё чаще можно было услышать легенды, сеявшие страх деморализации. Люди говорили о полубогах, которые верхом на облаках очень странной формы, пролетали очень низко над целыми войсками, вынуждая их падать на колени (хотя я думаю, что те, которые наблюдали это видение, перепутали его с молитвой мусульман). Летящие кони, дождь из блоков твердого пара, способных снести целые дома, непредвиденные потопления городов, моря, зарождающиеся вдруг в долинах, никогда не имевших даже рек.

Изгнанники, негодяи и шпионы, сумасшедшие, потерявшиеся где-то в горах и ущельях, лица, потерпевшие кораблекрушение, рабы, сбежавшие от своих хозяев и от своих трагических судеб, способствовали распространению легенды о нарушителях гармонии мира. Из земель, о которых мы даже не имели представления, стали приезжать послы фантастических царей и авантюристов, могущих затмить нашего Одиссея, завоеватели, все без малейших угрызений совести, очень самобытные, готовые использовать методы, которые каждый из них знал лучше всего. Все пытались добиться поддержки Гиппаса и его учеников для своих нужд и целей. Предлагали им привилегированные служебные должности и власть, способные воспроизвести и преумножить их богатства до бесконечности, что-то, что я считал, привлекло бы Гиппаса, так как вся его техника в том и состояла, чтобы присвоить себе что-то, уже существующее. Стало известно, что один из послов, принц, который всегда окружал себя необыкновенно сказочными и страшными животными своей страны, должен был пересечь десять царств, находящихся далеко за морями, покорить их или стереть с лица земли, и всё это для того, чтобы добраться к Гиппасу и получить от него решительное «нет». Обиженный принц пришёл от этого в ярость, и случай закончился в манере, несвойственной Гиппасу, взрывом хохота, отозвавшимся, никто и никогда так и не узнал каким образом, в животах тигров и слонов его свиты. Другие пытались использовать силу тысячью разными способами, чтобы поймать его… и это заканчивалось смертельными жертвами, пронзенными насквозь или надутыми до разрыва.

В конце концов, какая жалость, подумал я, было бы не плохо, чтобы все они с Гиппасом во главе, превратились бы в солдат каким-то образом, что даже если бы это нас затронуло, мы бы знали, как действовать в этом случае. Империя, даже можно сказать, универсальная тирания с повсеместной бюрократией, предоставила бы нам больше действий, например, создать для нас какое-то пространство или место под солнцем, что-то из будущего для нас и наших детей. Но когда менее убеждённые согласились служить, и войны приобрели неизбежно дьявольский характер, я понял, что уже никак нельзя было избежать того, что Греция и Пелопоннес вошли бы в историю понятыми и признанными. Откровенно говоря, у меня в голове не укладывалось, как Зевс и остальные боги мира не приняли никаких мер для того, чтобы избежать это бедствие. Я не понимал, почему он не отреагировал, как бог при первой демонстрации Гиппасом его способностей в моём саду, в тот день, когда моя любимая каменная скамья поднялась в воздух, наполненная пустотой. Всегда считалось, что Зевс своей молнией смог поразить даже Асклепия (бога врачевания). Сейчас, глядя на такое подавляющее несчастье, я начал считать, что всё, к тому относящееся, было просто легендой, и, что, во всяком случае для богов мы не имели никакого значения, ни один атом из тех, которых когда-то решили объединить и заставить вертеться.

Без сомнений, с таким колличеством пустоты вокруг, было неудивительным, что мы потеряли веру, и как бы это выразить, мы становились с каждым мгновением всё большими «опустошителями». Как я спрашивал сам себя, не имея возможности избежать этого, каким образом в таком колличестве событий, произошедших в нашей Истории, не появилось ни одного настоящего тирана, который изгнал бы Гиппаса до того, как всё это началось? Изгнал бы? Нет, этого мало, это не помогло бы, лучше бы он просто задушил его, сочинив потом причину в оправдание, показавшуюся ему самой подходящей...

Я находился в самом разрушенном и скучном уголке моего старого сада, погружённый в тот момент именно в эти размышления, когда Гиппас явился снова передо мной по прошествии немалого времени.

Он стоял, как всегда, со светящимся лицом, улыбающийся, с нормальными пальцами, в белой тунике, безупречно чистой. Он был похож на ангела, и его вид привел меня к мысли, что добро воскресло снова, или, наконец, развилось в нём, противясь такому непродуктивному разрушению. Мне казалось, что он обдумал всё это, что он пришёл, готовый покончить со своими глупыми играми. Но я снова ошибся.

- Всё идёт к чёрту, Гиппас, - сказал я ему умоляюще.

- Я пришёл попрощаться, - ответил он, как ни в чём не бывало.

- Ты, наверное, нашел другую планету, и собираешься вернуть нашей потерянную гармонию, которую ты...?

Он не дал мне закончить. Он поднёс свой палец к моим губам (что меня привело в ужас, вообразив, во что он мог превратить моё лицо), поэтому я отступил на один шаг, предлагая ему мою руку, над которой, я лучше предпочёл бы это, он мог экспериментировать хоть тысячу раз. Но ничего не произошло в тот момент, только то, что он, отрицательно качая головой, обременённый очевидной апатией, прошептал:

- Только есть атомы и пустота. Везде. И больше ничего.

И после этого начал ни с того, ни с сего раздуваться, но при этом сохраняя, слава богу, пока я мог судить об этом, пропорции своего собственного тела, непрерывно увеличиваясь в размере. Теперь я мог наблюдать все детали того жуткого процесса, который начался с его вторжения в предметы, находящиеся за его спиной: мои амфоры, мои деревья, мои колонны, моя земля, город на востоке, и затем всё то, что окружало меня: дома моих соседей, храм, театр, гора, лес. Всё начало быстро сжиматься и приближаться в одно мгновение ко мне, образовывая пьедестал под моими ногами и ногами Гиппаса, как часть нашей собственной тени, чёрной, как самая глубокая из чёрных дыр. Поля, реки, острова, моря, горы, пустыни, войска в самом разгаре битвы, и мужчины, начиная свой рабочий день, и женщины, тысячи разных рас, рожая детей, и дети играя, и животные, и чудовища, которых мы никогда не могли бы даже вообразить себе, и потом облака, и затем небо с луной и солнцем и звёздами.

Всё исчезало, боль, радость, слёзы, улыбки, холод и тепло, и даже горькое и сладкое… в то время пока Гиппас рос и рос до тех пор, пока не превзошёл в размерах самого Атланта.

И он, проклятый, позволил мне лицезреть всё это до самого конца, то есть, до тех пор, пока мои глаза не превратились в пучок сбившихся атомов, которые, я это знал, не продержались бы долгое время вместе, неспособные избежать предстоящей темноты, и моя душа приблизилась к пустоте без содержимого. По крайней мере, это то, что я предвижу, то, что уже готово исполниться. Cожалею, что не могу рассказать о произосшедшем позже, если есть кто-то, способный на это, он должен будет себе его вообразить. Потом… если это можно назвать «потом», - это то, что произойдёт в продолжение…

Carlos Suchowolski

ПРОТИВОРЕЧИЯТА НА ПРОСТРАНСТВО-ВРЕМЕТО - Carlos Suchowolski

Texto en español en Una botella llena de luciérnagas: "Repugnante a la naturaleza del espacio-tiempo".

Traducido al búlgaro por Khristo Poshtakov

За да предотврати аномалията, си каза отново: аз съм Мануел Тараскон и се намирам близо до моя дом… Беше ли се случило нещо непредвидено… или бе илюзия? Във всеки случай не можеше просто да го игнорира и да продължи… Да продължи ли? Може би това правеха всички човешки същества, но сега… той…
Възможно ли беше все още да живее със съня, който го бе извадил от леглото, както си спомняше… и как трябваше да си го спомня…? Задаваше си тези въпроси, насочени спрямо нестабилността на нещата, но фактът, че задаваше въпроси, сам по себе си бе нестабилен. Да се окаже през нощта под открито небе… Може би беше излязъл навън, вместо да се върне в леглото, ала кога и защо…? Ако… ако улицата, на която се намираше не бе тази, наблюдавана от прозореца му…? Спомни си собствените си къща, прозорец и улица, дори успя да реконструира точното изображение на паважа. Там, при него не беше валял дъжд като тук.
Случилото се през нощта бе достатъчно трайно. За останалото се огледа наоколо, търсейки други несъмнени факти, но не откри нищо. Освен това как можеше да бъде така облечен? Мисълта за това го накара да се разтрепери повече от нощния студ. Късият панталон и фланелката, с които имаше навика да спи през цялата година и които заместваха пижамата му, изглеждаха смешни. Даже не можеше да си го обясни като проява на ексцентричност. Нима причината бе в мястото? В този случай нещо се беше провалило „преди”, където и да е било…, но това не го освобождаваше от отговорност.
За момент си разроши косата, докато се питаше: как може да ми се случи нещо толкова абсурдно? Хайде, Мануел, сутринта ще бъде много тежка, когато се появят ония типове, дето ще дойдат да правят одит на проекта, за да кажат дали ще вложат пари в него, или не… Спомняше си безупречно за това, както и за странната идея, която го бе измъкнала от постелята, а после се беше махнала от главата му без угризения, като по този начин подкрепи умственото му здраве. Но това, което не си спомняше, бе дали се беше върнал в леглото. Направи ли го или бе излязъл навън, за да се изгуби по улиците на града? По-скоро не си го спомняше и сега застанал на улицата, а не в леглото си, усети, че този факт ликвидира решението му, а според програмата… Как се казваше, С.А.И.А. ли? Не трябваше ли да не забравя инициалите й? Нима не се сещаше за тях, след като отново бе заспал? Което се беше оказало отвратително.
Мануел направи няколко крачки по средата на улицата и погледна към светещата реклама на бара отсреща. Някои от осемте й букви зад витрината просветваха с прекъсване: „Ба... гу…” Докато зъзнеше, неоновото премигване играеше по паветата на улицата. Той се доближи. Осемте букви приличаха на гатанка, с тъмни места между тях. След няколко секунди се сети: „Бар гущер”. Беше му помогнала старата мания да коригира граматични грешки. Но някак си му се искаше барът да се казва „Котката”.
Вече изправен пред витрината, погледна вътре през стъклото. Светлината изтръгваше от полумрака на вътрешността безлюдните маси, върху които стояха обърнати с краката нагоре столове. Под вратата се процеждаха остатъци от сапунена вода. Бяха затворили преди малко и привършили с почистването. Ситуацията звънеше като аларма, сочеща място с липса на данни в паметта му, където се раждаше опасна бездна. Внезапно придоби странно усещане за нещо дежа вю. “Вече видяно”, да! Като някакво предчувствие или предсказание ли? Но как би могъл учен… като него…? Той се укори, защото наистина беше учен. Тогава какво правеше тук, защо трепереше на студа и се мотаеше, вместо да си стои у дома, в къщата на доктор Тараскон, знаменития физик, който по навик трябваше да се събуди на сутринта? Да, такова бе указанието, което…
Мануел направи усилие, разбирайки, че нищо не му просветва в съзнанието…, а рекламата продължаваше да скрива част от буквите си…(особено два пъти „р”), като предполагаем спомен.
Не можа да преодолее прилива на неудоволствие в себе си. Тези от САИА…, дали биха могли да направят грешка по време на прехвърлянето? Но не трябваше да мисли за това, а да го забрави. В предварителната програма съществуваха правила (сега си ги спомняше, макар че не би трябвало), ала изглежда те бяха такива спрямо… остатъка от… неговия живот… Дори събудиха другия в него и му придадоха същата външност и същата памет – на този, който знаеше да гледа враждебно в промеждутъка между изгасването и новото светване на рекламата…, когато се появяваха видимите букви, докато останалите липсваха… Всичко бе обратно…
– Не, не! – извика на висок глас. – Това е бил само странен сън. Аз, Мануел Тараскон трябва да се върна в леглото и да заспя отново.
Лицето му неволно се изкриви в гримаса на отвращение и след като се обърна, изпита леко замайване. Трябваше да се отдалечи по-скоро оттук, да направи всичко възможно нощта да свърши. Може би да продължи да върви по тази улица, докато стигне до някоя позната отправна точка за сравнение. Беше готов да приеме, че дъждът се е извалял бързо и след това внезапно се е появил студен вятър, но това не можеше да бъде предвидено нито от Мануел Тараскон, нито от когото и да било. И дори от тези от САИА ли? Ай, трябваше да се отърве от тези абсурдни неща, но първо да ги приеме като такива, каквито трябваше да бъдат! Включително беше готов да приеме, че е станал жертва на малка загуба на съзнание и е пристигнал тук със собствените си крака или бе взел такси… За да се предпази малко от студа, повдигна яката на фланелката си, с която той, докторът е трябвало да излезе на улицата и по някакъв начин и някаква причина да пристигне на това място. Каза си:
– Може би това понякога се случва с мен…, макар че не ме уведомиха… Без да си дам сметка досега… – коригира се той, отхвърляйки нелепото възвръщане към темата, обратно на очаквания ефект. Във всеки случай, продължаваше да е убеден, че никога досега не се е намирал тук. С изключение на „Ба… гу…”, надписът, който продължаваше да го удря като с чук по мозъка… от „пространството и времето”. Да, колкото и да беше абсурдно. „А ако нещо е останало незавършено?” – помисли. Несъмнено без липса или наличие на вина се намираше сам в това време и беше единственият отговорен за онова, което предстоеше да се случи…
Хрумна му следната възможност: да използва нещо от миналото, което да му съответства. От собственото минало на Мануел Тараскон, който трябваше да го възобнови в колкото се може по-ранен период, за да прекъсне „съхраненото” в… континуума (Съхраненото ли?). Без съмнение поради съня (онзи сън). Може би трябваше да направи нещо, преди да се върне в дома си. След това на сутринта би направил това, което доктор Тараскон имаше навика да прави. Да слезе по стълбата, да излезе навън и да купи вестник, а преди да закуси, да прочете заглавията… Тогава би могъл да погледне към улицата през прозореца, потвърждавайки подкрепянето на своята съдба, после да изпие кафето си и накрая спокойно да се отправи към Факултета, без всичко това да е подозирано от тези, които го очакват. Кой, освен доктор Тараскон би трябвало да се намира там, в постоянния свят, представяйки се макар и с малко закъснение пред тази жива сбирка, представляваща неговите интереси? По този начин присъстващият би се подсигурил и всяко друго минало – било то в сънищата или където и да е другаде – щеше да приключи със своето окончателно изчезване. И би забравил като изпитан кошмар произхода си, залата, кушетката, пътуването към… и липсващите тъмни букви. Ай, колко трудно щеше да бъде да забрави всичко, което не е било негово собствено, но което щеше да му даде повече! Трябваше обаче да успее. Да забрави правилата и програмата, зависимостите, които не биваше никога да си спомня, макар че се бяха осъществили. Да забрави и „Бар гущер”, влажните улици, сапунената вода и неочаквано студения въздух. Да, би било добре да забрави и за себе си и за доктор Мануел Тараскон – какъвто си го спомняше, все едно друг човек, но би оставил постъпките от всекидневния си живот такива, каквито бяха събирани в паметта му в продължение на същия този живот. Ала нека тази нощ да прекъсне, за да узнае, че… Ай, някакво вътрешно самохвалство го разнежи.
Докато смазващият, безпричинен страх го оковаваше във веригите си, двете букви „р” бегло се появяваха в разсъдъка му. Изведнъж почувства болка от нещо неопределено, някаква носталгия, която не бе негова. Безапелационно внушение, което очевидно се беше утвърдило без да го забележи и го подтикваше да търси отговор. Не можеше да продължава с тази съпротива, бе принуден да направи точно обратното. Той се обърна и погледна към мистериозното място, където масите и обърнатите върху тях столове се появяваха и изчезваха, подканвайки го да влезе, и този път не се отказа. Доближи вратата на заведението и се опита да я отвори. Натисна дръжката на бравата с единственото намерение да вдигне шум, без да се мъчи да преодолее заключването й. И когато беше склонен да потърси друг начин за влизане, усети ръката си сгъната в лакътя и поставена зад гърба му, докато друга ръка го изблъскваше срещу витрината.
– Стой мирно, не мърдай!
Мануел успя да забележи през рамо униформен полицай.
– Какво правиш тук по тези часове? Какво си изгубил вътре? Видял ли си как си облечен? Да не си избягал от лудницата?
– Почти е така, полицейски агент – отвърна автоматично Мануел, сякаш през цялото време бе изпитвал липса на подобна идея за тази част от пъзела. – Забравих тук чанта с документи, а сутринта ще ми трябва.
– Застани странично до стената с ръце към витрината!
Полицаят опипа Мануел за скрито оръжие и след това застана очаквателно.
– Опасявам се, че трябва да почакам, докато отворят и това повече ще усложни нещата – каза Мануел и се обърна към него.
– Няма да стане, днес е понеделник – отвърна полицаят и посочи малката табелка откъм вътрешната страна на витрината, в която Мануел не се бе вгледал. – Виж какво пише: „В понеделник е затворено поради почивка на персонала”.
– Нима утре е понеделник? И какво ще правя без чантата си?
Мануел продължаваше да следва прокараната от него нишка, която отслабваше също като първоначалната идея, преминала през главата му (Твърдението му можеше и да е вярно, защо не?), но имаше чувството, че се оплита в ставаща все по-гъста паяжина. Все пак нейната плътност му изглеждаше като най-голямата гаранция против чуждото подозрение, без да бъде сигурен дали това изобщо е възможно в този непознат свят, все тъй враждебен и странен. По никакъв начин не си спомняше разказаното от него събитие, но… Може би ставаше дума за деформация на сън със смътни, неволни спомени, а не за стара и забравена реалност, или за отдавнашна малка случка в реалния живот на Мануел Тараскон, която каквато и да беше, не би следвало да се приема изцяло.
Мануел неочаквано почувства страх, който без съмнение произтичаше от програмата. Под надзора на полицая погледна към неясния в далечината, но желан край на улицата. Може би там се намираше неговата къща.
– Трябва да тръгна натам… – рече високо, но по-скоро на себе си, този път без да се обръща директно към полицая, а след това го изгледа в очите. – Мисля, че ще бъде по-добре, ако забравите за чантата ми завинаги.
– Става ли ви нещо? Не ми изглеждате много добре. Нека да ви заведа до дома ви. Отсреща ли се намира или някъде другаде?
– Какво? О, не се притеснявайте господин агент, много ви благодаря. Но ще се прибера сам до къщата си. Трябва да си почина.
След като каза това, Мануел трябваше да си тръгне, но не го направи. Епизодът с полицая продължи да виси в пространството и времето като фиксирана фотография. Може би униформеният бе обърнал повече внимание на неговите неуместни дрехи или на отнесения му поглед, а вероятно и на недостатъчната му адаптация към нормално състояние... Междувременно той не можа да предотврати по-силната атака на спомените за процеса на прехвърляне и пътуването в миналото. Продължаваше да бъде убеден, че през следващия ден, когато ежедневният живот на Мануел щеше да започне, би забравил за случката и би си я припомнил само ако стисне нажежен гвоздей. Но като че ли обстоятелствата го бяха притиснали в ъгъла, за да направи отново малкото…, което е знаел, че се е случило. За кратко време би бил напълно Мануел Тараскон и само него. В същата степен, в която важните събития да потвърдят получените данни от прехода, осъществен от САИА след началото му, тъй като събитията от бъдещето щяха да свържат брънките на веригата със запомнените и Мануел щеше да успее да се почувства така, както Мануел Тараскон се бе чувствал преди съня, който го беше събудил (Този абсурден сън!), и през остатъка от своя живот вече дори минимално нямаше да може да се отличава от него, нито да си припомня миналото, оглеждайки се в огледалото, нито да се отличава в очите на своите съвременници. Тази механика би била незабележима (и необратима) и тя би размила смътните спомени на качествения стар андроид… Ай!...
Единствената лоша последица от това странно събитие в което беше въвлечен и което заплашваше всичко, бе, че то караше Мануел да се страхува, че очакваното и естественото биха могли да се провалят. Че бъдещето нямаше да се случи…! Защото как би оцелял в свят, където дори едно мъничко събитие можеше да остане извън програмата? Този въпрос не беше ли неизбежен? Не бе ли също неизбежно да се запита за неизвестността, която обграждаше този бар и се криеше под очевидното му наименование, чиито надпис не можеше да се разчете…? Ай, дано Мануел Тараскон през тази нощ да си беше оставил вътре чантата с документите – чантата, за която Мануел съзнателно или несъзнателно извърташе фактите спрямо прехвърлянето, оставяйки смътна, макар и полезна следа, за да излезе от затруднението си и за да може да обясни на полицая защо стои тук…! Нима това би било възможно? Докато продължаваше да стои неподвижно, без да получава нови въпроси от страна на агента, той направи усилие и започна да възвръща увереността си: възможно бе усещането за забравен спомен, което бе стигнало до „Котката” (както му се искаше да се казва бара). Това би било положителен симптом, показващ, че Мануел Тараскон се утвърждава в изкуственото си тяло и в обновения си наскоро разум, поради което трябваше да действа според собствените си импулсите, които може би бяха дори по-неразбираеми, отколкото изглеждаха. Той погледна към полицая, който мълчеше и го наблюдаваше като объркан инквизитор, очаквайки го да се изясни.
– О, извинявайте, агент, не е станало нищо особено! Но работата е там, че в чантата се намират… бележките ми за учебните занимания. Вече знаете… Останах с празни ръце и мислех как да си разреша проблема. Накратко, няма да продължа да се занимавам с него. Най-уместното е да се върна тук във вторник. Добре, трябва да тръгвам, благодаря за всичко.
Мануел му обърна гръб и започна да се отдалечава.
– Слушайте! – извика полицаят. – Един момент! Не отговорихте на въпросите ми!
Мануел се спря, без да се обърне. В действителност бе решил да не се отдалечава много от това място. Не беше склонен да позволи навлизането в света на Мануел Тараскон да изтрие завинаги това досадно преживяване и да заплаши доброто му бъдеще, незнайно с какви последици.
Полицаят го изчака и когато го доближи, не отстъпи назад. Напротив, направи крачка към него и го хвана за ръката.
– Попитах ви как се казвате и какъв е вашия адрес…
– Да, разбирам, аз съм от Залата… искам да кажа, че съм Мануел Тараскон, доктор Мануел Тараскон. И живея на „Сан Франциско” номер три – отвърна Мануел, припомняйки си улицата, къщата, спалнята и последната жена, която беше преспала с него дотогава. Дали се бе случило преди няколко дни?
– Тази улица къде се намира? – запита полицаят.
– Близо до кралския дворец.
Спомняше си го безпогрешно, представи си назъбената му кула на фона на чистото небе.
– И защо пристигнахте тук, така далече от къщата си и с толкова малко дрехи, а?
Мануел пое въздух бавно и дълбоко, без да може да предотврати това действие да бъде забелязано. Най-големият проблем би възникнал, ако се окаже, че този град не е същият и времето не съответства. Въпреки че по-лошо би било да е пристигнал тук, докато другият Мануел продължава да се намира някъде там. Нелепостта на тази мисъл му хареса и той се усмихна странно, но полицаят очакваше нещо повече.
– Не помня как стигнах дотук. Мисля, че с такси… и с няколко приятели… Да, така беше. Минавахме от тук и изведнъж този „Ба… гу…”, виждате ли рекламата, привлече вниманието ми и казах: „Да влезем, за да пийнем по нещо”. Направихме го и се задържахме на това място за кратко време.
Мануел не разбираше откъде измъкна тази глупава история. Полицаят не отклони погледа си от лицето му, където бе фокусирал настойчиво лъча на своето фенерче.
– Това не би могло да се случи през последните двайсет и четири часа – отбеляза той.
– Защо?
– Защото вчера започна стачка на таксиметровите шофьори заради убийството на един от тях, за да го ограбят. И все още не сме заловили убиеца. Знаете ли, мисля, че ме лъжете. Вижте, господин… Тараскон – каза полицаят. – Ще бъде по-добре да ме придружите, след това ще ви отведем в дома ви. Но първо трябва да ви идентифицираме. Съгласен ли сте? Зад ъгъла съм паркирал колата си. Тръгваме ли?
Мануел потрепери: нямаше да се окаже в къщата си на разсъмване, а в карцер от двайсет и първи век. Какви последствия щеше да има тази промяна, ако не незабавно, то във времето и в бъдещето? Без съмнение, някой бе направил тежка грешка, привличайки чуждото внимание, преди пълното дооформяне и разработване на ситуацията. Но нали тя сега беше негова! Инструкциите на програмата винаги бяха прецизни. Но също така бяха насочени в смисъл, че той сам трябваше да се ръководи от оригиналните спомени на Мануел. Ала появата на „Ба… гу…? – попита се смело. След това се замисли дали барът не би могъл да се казва „Овцата”.
– Не разбирам намерението ви – рече той. – Бележникът ми би трябвало да се намира в онази чанта. Паметта ми винаги е била пълна катастрофа. Няма да мога да позвъня на никого, дори във факултета, ако е отворен. Ще се изненадат. Ще кажат, че съм умрял.
Мануел се изненада сам от себе си заради тези неадекватни аргументи, които при все това му се струваха убедителни. Тогава му хрумна идеята, че може да изтрие всичко, за да започне отново, както когато излезе с девствен ум от Залата, където живееше и се обучаваше. Това вече не бе възможно и той го знаеше, но се налагаше да изтрие нещо и то колкото повече, толкова по-добре. Щеше да му позволи да търси – спокойно и дискретно, като в бар „Котка”, като в миналата си памет и където бе необходимо, преди да е станало късно.
След всичко станало, единственото, което знаеше беше, че Мануел Тараскон се оказа не там, където трябваше да се намира, и причината бе този извратен полицай. Единственият, който можеше да разстрои бъдещето. Ставаше дума за един нищожен проклет индивид от настоящето, нищо повече. Мануел съедини ръцете си с единствено движение, преплете пръстите им и нанесе удар отдолу нагоре, като със стик за голф. Удари брадичката на агента, след това нанесе нов удар отстрани, между врата и бузата. Последва силен ритник в главата, който уби полицая. После Мануел завлече претърпялото трайна несполука тяло зад ъгъла на улицата. Там свали сакото му и го облече (това го накара да се почувства по-добре). На ръката на трупа просветна стъклото на часовник и той го махна от нея, за да го сложи на собствената си жива китка. Беше три часа полунощ, оставаха още два или три часа тъмнина. Вече имаше власт над измерването на времето в тази приемна епоха. Ситуацията се подобряваше! Накрая взе шапката на бившия полицай и се върна към бара. Като застана пред вратата, Мануел пъхна във вътрешността на шапката левия си юмрук (Доктор Мануел Тараскон винаги е бил левак) и удари стъклото. Чу се звук като от разбиване на бутилка в стена, което в този квартал без съмнение не представляваше нищо странно. Промуши ръка през направения отвор, отмести пластмасовата щора и напипа вътрешната дръжка на бравата. След няколко секунди вече беше във вътрешността на бара. Този път всичко вървеше идеално. „Гледал си кървави филми, нали доктор Тараскон? – каза сам на себе си и сля мига със следствието, чиито спомен му бе помогнал да изненада проклетия полицай. – И сега, продължи той, къде биха сложили чантата на Мануел, ако са я намерили и ако е била забравена тук?” Той се отправи към плота на бара и мина от другата му страна. После започна да претърсва пипнешком задната му част. Светлината на неоновата реклама избухваше периодично и проектираше сянката му в огледалата. Този, който би изследвал вътрешността на бара, би повярвал, че става дума за образи в кинескоп от друго време, хванати предварително на друго място.
Мануел на няколко пъти се спря, сякаш беше намерил в себе си чужда съвест, за която неговото поведение бе абсурдно, дори приличаше на бълнуване. В стъклото на витрината се беше видял лице в лице с доктор Тараскон, който го гледаше изненадано. И в двата случая го нападаха същите въпроси: какво правеше там, търсейки нещо, което се намираше се само в неговото въображение, а поначало то му бе сервирано само за да даде правдоподобно обяснение на полицая? Може би Мануел е бил там през предишната нощ или някой друг път? Не правеше ли опасно отклонение от автентичните си спомени, не ги ли създаваше от момента, в който беше пристигнал тук, не бяха ли чисти фантазии, които идваха отнейде и се преплитаха с истинските спомени на автентичния Мануел – единствените, които биха могли и би трябвало да се възпроизвеждат и оцелеят, но изглежда по някакъв начин се бяха замърсили? Той още два пъти претърси лавиците зад бара, за да намери хипотетичната чанта. Накрая усети безсилие, но продължи да търси между масите, докато се почувства напълно изгубен. Това място продължаваше да изглежда непознато. Не, Мануел Тараскон никога не го бе посещавал. Светлините на рекламата продължаваха да се запалват и угасват, отбелязвайки хода на времето. И тя му казваше нещо, нещо. Мануел погледна циферблата на часовника на полицая. Щеше да се разсъмне след час и половина и доктор Мануел Тараскон нямаше да се намира в дома си, за да спи и сънува, или да страда от атака на безсъние, застанал все още пред прозореца, замислен за нещо логично, което го беше накарало да се събуди, но сега се намираше там, в абсурдния „Бар гущер”, объркан от глава до пети, без да може да си обясни как беше пристигнал в този квартал, как се бе оставил да се убеди, че през тази нощ е изгубил чантата си в това заведение и как бе придал на този факт такава важност, както и как можа да извърши убийство…? Мануел се разтърси вътрешно от мисълта: ами ако се касаеше за някой друг сън на доктор Тараскон?
Представи си доктора опънат на леглото в дома си, преди да го извадят от Залата в латентно състояние – там, в бъдещето. Сигурно той се опитваше се да заспи, като преглеждаше списание с новините от деня или възкресяваше подновените си фантазии, желания и озлобления. И изведнъж „бух, тряс…”, „Кот-ка, Кот-ка” или светещ неонов надпис с име, което може да съдържа друго име, надпис с липсващи букви като чене, на което липсват някои от зъбите или като граматическа грешка приемаща формата на надпис, след това на бар и така нататък. И в този момент, след звука „бах”…, и се появява извънземен индивид от друго време, който моли Службата за приложно разбирателство и трайни връзки да му отпусне хиляда години в бъдещето (по отношение на часа, който показва часовника на полицая), за да включи в работния си екип човешкото същество, наречено Мануел Тараскон, което в своето време живее в Мадрид, на улица „Сан Франциско” номер три. Според теорията за това би било достатъчно да докаже, че е прочел мислите му и е стигнал до извода, че „Въображението му се е изтласкало до границата на нашето изследване и няма да премине тази точка”. Системата обработва, проверява хода на събитията в обкръжаващата среда и отговаря положително. Сетне определя пространствено-времевите координати с помощта на пет формули, разбираеми за извънземния, и установява „огледалото”, като тези пет окултни формули са валидни в пространството между два еднакви знака във форма на „Р”, нещо като „Р” и „Р”, където доктор Мануел Тараскон и андроидът трябва да се срещнат, преди да се разделят – в точката на едновременност, където извънземният трябва да прибере доктора. И системата незабавно започва да работи. „При всички случаи той ще е по-полезен там, отколкото в своето време” – мисли отговорникът на Центъра, докато се развлича, наблюдавайки процеса заради свръхизобилието от сигурност, така характерно за човешките същества. От плуващата във въздуха холография иронично се усмихва триъгълното лице на извънземния, покрито с бели люспи. „Не се вълнувай – казва му отговорникът, интерпретирайки жеста му – Всичко ще бъде добре.” „Да” – отвръща му извънземният със звук на стар тромбон. “Съжалявам всички, които се изгубиха при изпреварването на своето време. Имаше един човек на име Сакчери, който от любопитство проучи това явление. Той отхвърли цялата евклидова геометрия, за да може да отрече характера на правата линия. Много жалко, нали?” Извънземният долавя загрижеността на човека и го прекъсва: „И аз го проучих, но за разлика от Сакчери, Тараскон до преждевременната си смърт така и не показа странични естетски склонности.” Той произнася фразата с усмивка, с тази предполагаема ирония, с която човешкото същество не е добре запознато, нито се чувства способно да я тълкува. Отговорникът от Службата за приложно разбирателство поклаща глава и забелязва, че прехвърлянето е завършило с успех.
Пътят на отвлечения от своето време доктор Тараскон вече е пресякъл между „Р” и „Р” пътя на предварително съживения андроид, който в девствения си мозък е направил точно отговарящо на процеса копие на интелектуалната и емоционалната си памет. За десети от секундата Мануел бива съживен, пролучава същност и идентичност и е поместен в пространствено-времевата точка, където трябва да замени Мануел Тараскон от миналото. Според господстващата теория това гарантира, че ходът на важните събития няма да се окаже нарушен. Междувременно оригиналният Мануел, който вярва, че сънува в будно състояние, пресича „огледалото” в различна посока и моментално бива хиберниран, за да предприеме дългото си пътуване, през което трябва да бъде за своето бъдещо обкръжение, когато се събуди.
Изминава половин час. Мануел излиза от „Бар гущер” като жертва на силно разочарование. Продължава да стои закотвен в странната територия, която не е нито бъдеще, нито отговаря на съхраняващите се в паметта му спомени. За момент му хрумва, че може би му остава някаква възможност да бъде Мануел Тараскон, и той прави опит да се противопостави на обхваналата го депресия. Вдига поглед.
– Внимавай! – казва някой на висок глас – Може да е въоръжен!
– Да, би трябвало да е той, внимание!
Двамата полицаи се прицелват в него през отворената врата и Мануел им се подчинява; той вече не може да опита нещо друго. В един миг инстинктът му го насочва към прехвърлящата програма.
– Аз съм андроид, изпратен в миналото от С.А.И.А, за да заменя доктор Тараскон. Може да го удостоверите чрез генетичен анализ: моята дезоксирибонуклеинова киселина е синтетична и паметта ми може да се презаписва.
Един от полицаите премигва нервно и за момент погледът му се замъглява. Изведнъж през главата му премива невъзможна мисъл. Не е в състояние да се съгласи с халюцинации от такъв вид, а този човек, който по всяка вероятност е луд, се е оказал смутител на спокойствието. Убил е униформен служител и заслужава да умре.
– Какво ти каза? Какво ти става? – извиква другият полицай, който е изненадан от изстрелите на колегата си.
След секунда отговорникът от С.А.И.А. приключи процеса и отново се прехвъли към рутината на Базата за Важни събития. Все още обмисляше в подробности това, за което мучеше извънземният. В предварителния доклад на Системата не се съобщаваше, че андроидът щеше да умре през същ++я ден. И не за първи път забелязваше детайли, които го караха да мисли, че теорията, според която похитеният човек трябва да се замени, не нищо повече от един стар мит. Дали в миналото доктор Тараскон щеше да претърпи подобна странна неуравновесеност? Независимо от това случилото се трябваше да се знае предварително. „Процесът очевидно никога не заплашва хода на времето – размишляваше той. – пространствено-времевите локализатори за замяната се вземат от историческия регистър и след обмена, осъществен един или друг път, всичко продължава по реда си. В постигнатата техника естественият ход на времето представя заменения андроид като запазване на оригинала. Въпреки това, вече имаше случаи с тъмни звена от времевата верига. – Защо трябваше да пренасят онова изкуствено нещо към доктор Тараскон? Дали защото то вече не съществуваше? И дали докторът би бил пренесен по същия начин, ако се бе появил там, където се предполагаше, след като по-рано фигурираше в регистрите, за които мислеше, че са били променени? Хъмм, а ако бе станало обратно? А ако отвличането и замяната бяха изменени и извършени с промяна на пространство-времето? И дали аз не е трябвало да видя онова, което видях в регистрите, където това минало имаше настоящото развитие и настоящия финал?”
Отговорникът от С.А.И.А. съжаляваше, че Базата на Важните събития не бе в състояние да улови и съхрани с достатъчна точност всички подробности и при всеки случай се нагаждаше към по-късните факти, като изтриваше възможното предсказване и възможното минало, заради които всъщност беше създадена. Въпреки това той знаеше, че всяка симулация е подвеждаща… Може би на Системата й се изпълзваха малките събития – като например тези, свързани с бара на една улица, където не бе напълно ясно дали няколко букви от рекламата не светеха, или поне веднъж са просветнали. Случайно ли бе това? Разбира се, събитието също не притежаваше предварителен регистър за минаващото през умовете на главните действащи лица. Много неща не бяха изследвани.
Затова отговорникът от С.АИ.А не споменава за това, което скоро ще се случи с него самия: за момента Системата му осигурява друга съдба. От своя страна, той остава още един миг с поглед, забоден в екрана на Системата, и отново прочита темпоралните дистанции, които разделят неговото настояще от времето, където се намираше старият Тараскон и от аномалното събитие. Струва му се, че наблюдава устремено към водна повърхност въздушно мехурче, което се намира на границата на познатото пространство-време! Той остава поразен от откритието и позволява на разума си да побегне безредно по въображаемите пътеки, забулен като в сънищата. Сетне изведнъж възкликва: „Това би означавало, че времето е само едно!” Но веднага се обуздава и слага край на нишката на мисълта си, като си спомня и проумява Сакчери. „О, не, няма смисъл, то несъмнено е нещо противоречиво!”
Ето защо мислейки по този начин и благоразумен до лудост, една секунда по-късно отново се опомва в същото това кресло на отговорник, който се завръща от мечтанието с установен извод: характерът на пространствено-времевия континуум е нелогичен – нелогичен и определено противоречив. След това отговорникът продължава своята работа. В паметта му се стопява нищожният остатък от спомена, че до предишната секунда е бил андроид от бъдещето в латентно състояние.

Carlos Suchowolski